Колонизация Русского Севера в XII-XV веках

Здесь важен контекст и время развития данного процесса. Речь идет о распостранении ВЛАСТИ, а не русского этноса на Север. Судя по находкам, в районе Беломорья и бассене Оби русское население было ИМЕННО ИСКОННЫМ, а не пришлым еще со времен бронзового века.

Находки скифских мечей в районе Пскова, специфический метод постройки шитых кораблей в Беломорье, тот способ, котрый был давно забыт в Европе, находки сарматских ценностей на Ямале, захоронения на Ямале по обрядности именьковской культуры с медными лицевыми масками- все это говорит о исконном русском населении Севера.

Под колонизацие понимается распостранение княжеской, а затем и царской власти на этих территориях.

Вопросу о характере, путях и времени колонизационного про­цесса северорусских территорий посвящено большое число историче­ских и историко-географических исследований. Установлено, что ак­тивная роль в освоении внутренних районов Русского Севера принад­лежала потокам, шедшим через Новгородскую землю и Ростово-Суздальское (позднее Владимирское) княжество и известным под назва­нием “новгородской” и “низовской” колонизации.

К сожалению, в археологическом отношении Нижнее Подвинье остается пока по существу “белым пятном”, вследствие чего вполне вероятное предположение о проникновении сюда русских данщиков и купцов еще в конце I — начале II тыс. н.э. сохраняет свою гипотетичность.

Древнейшим историческим документом, фиксирующим распространение новгородского влияния на Заволочье, является грамота Святослава Ольговича 1137 г. об отчислении в пользу церкви св. Софии в Новгороде даней, собираемых на территории от Ладожского озера до устьев Онеги и Двины. При этом грамота отражает традицию, установленную еще “при дедах и прадедах” и восходящую по меньшей мере ко времени основателя св. Софии — Владимира Ярославича. Очевидно, на раннем этапе наиболее активная роль принадлежала Ладоге — крупнейшему торгово-ремесленному поселению, занимавшему с VIII—IX вв. исключительно важное положение на перекрестке водных путей того времени. Это в свою очередь позволяет говорить об общерусском характере начальной колонизации Севера (еще в XI в. Ладога находилась в непосредственном под­ чинении Киеву).

Направление, по которому шло распространение ладожско-новгородской дани, восстанавливается по погостам, отмеченным в грамоте Святослава. Последние вытянуты длинной лентой вдоль пути от Онежского озера к р. Онеге в сторону пути в Вельско-Важский край. Первый, по-видимому основной, путь от Онежского озера лежал по р. Водле и через волок и систему озер Волошево (или Волоцкое) и Кенозеро выходил на р. Онегу. Еще один путь шел по р. Вытегре, впадающей в Онежское озеро, затем волоком на оз. Лача и оттуда к Каргополю на Онегу. С Онеги по притоку р. Моше, верховья которой сближаются с р. Велью, через волок можно было попасть в бассейн р. Ваги. Именно здесь располагалось становище, упомянутое в грамоте 1147 г.: “на Волоци в Моши”.

Второе ответвление начиналось ниже по течению Онеги, где использовался волок к р. Емце, впадающий в Северную Двину; этот путь фиксирован пунктом в устье Емцы. Наконец, следуя к устью Онеги, осуществляли выход к побережью Белого моря.

В перечне становищ XII в. наиболее легко локализуются пункты, топографически привязанные к течениям рек: на устье Ваги, Пуи (Пуйте), Вели, Пинеги и Тоймы. Ряд местностей расшифровывается по сохранившимся топонимам; это Ракула в нижнем течении Двины, Кегрола и, возможно, “у Вихтуя” на средней Пинеге. В целом, если исходить из списка местностей с четкой географической привязкой, северо-восточные пределы новгородского освоения того времени ограничивались с востока Двиной с ее правыми притоками Пинегой и Тоймой, а с юго-востока — Сухоной.

Из текста источников остается неясным сам характер пунктов, в которых собирались дани. Это могли быть и общины, названные по именам своих старейшин, и территориальные единицы, и населенные пункты, куда являлись данщики, и, наконец, в отдельных случаях места остановок, пристани, где традиционно происходили контакты новгородцев с местным населением. Тот факт, что некоторые из них явно носят нерусские названия, свидетельствует о формировании древнейших податных единиц территорий на базе территориально-административного деления местного финно-угорского населения.

С середины XII в. в летописях появляются первые упоминания о действиях ростовских князей, связанные с Заволочьем. В 1178 г. в низовьях Сухоны при впадении в нее р. Юг был заложен форпост “низовской” колонизации Великий Устюг. По-видимому, во второй половине XII в. происходит раздел Заволочья на две зоны освоения: западную — новгородскую и восточную-верхневолжскую. Граница между ними проходила приблизительно с северо-запада на юго-восток, пересекая Северную Двину при впадении в нее Пинеги.

Археологические материалы, документирующие начальный процесс древнерусского освоения рассматриваемой территории, незначительны. В бассейне Двины и Ваги собственно славянских поселений и могильников XI—XIII вв. пока не выявлено, а довольно многочисленные городища этого региона относятся уже к последующему периоду (XIV—XV вв.), представляя сельские укрепленные центры феодальных вотчин. Судя по письменным источникам и данным археологического обследования, в Заволочье до XIV в. укрепленные поселения — опорные пункты колонизации — отсутствовали. По-видимому, на раннем этапе межэтнические контакты протекали в местностях, где происходил ежегодный сбор дани и осуществлялся торговый обмен с аборигенами. Здесь же могли оседать на постоянное житье и русские поселенцы.

Погосты в значении определенных территориальных единиц фиксируются в актовых документах с XIV в., причем для некоторых из них устанавливается преобладание чудского населения. В этом отношении заслуживает упоминания хорошо известный в исторической литературе факт покупки в 1316—1318 гг. новгородским боярином Василием Матфеевичем Шенкурского погоста с “тянущими” к нему территориями у старост погоста с явно финноязычной антро­понимикой (“Азика, и Харагинец, и Ровда, и Игнатец, приехав от своей братьи”) , Отметим, что в пределах реконструируемого Шенкурского погоста локализуются Аксеновский и синхронный грамоте Усть-Пуйский чудские могильники.

Обращение к указанному документу в сочетании с другими историческими источниками наводит на мысль о сохранении у чуди в XIV в. черт патриархального быта. В мировой грамоте с новгородским боярином староста Азика и остальные поименованные лица выступают от лица своей “братьи”. Как полагают исследователи, это представители отдельных семейных общин и других родственных коллективов, из которых состоял Шенкурский погост.

Проблема ассимиляции чуди, протекавшей в эпоху интенсивной колонизации Заволочья и слабо обеспеченной археологической информацией, решается в основном на ретроспективном использовании материалов этнографии, лингвистики, антропологии и фольклора с привлечением скудных исторических данных. Темпы самого процесса во многом определялись характером освоения территорий. Выделяется два типа колонизации Русского Севера:

1) колонизация, осуществлявшаяся в ходе массового переселения крестьян и сопровождавшаяся относительно быстрым изменением этнического состава (процесс главным образом этнический); 
2) феодальный захват земель при монастырской или боярской колонизации, далеко не всегда сочетавшийся с широким продвижением русского крестьянства и вследствие этого определявший замедленные темпы ассимиляции финно-угров (процесс социально-экономический).

Предложенная дифференциация не абсолютна, так как на Севере имело место частое переплетение этих процессов, но все же она позволяет наметить преимущественные зоны колонизации обоих типов: для первого из них — Нижняя Двина, Беломорское побережье, водораздел Ваги и Сухоны, Кокшеньга, верхняя Вага, Среднее Подвинье и участки Верхнедвинского бассейна; для второго окраинные районы на водоразделах по Онеге, в Прионежье, по Пинеге, Тойме и верхней Сухоне.

Вероятным выражением славяно-финно-угорского симбиоза являлись сложившиеся в конце XII—XIII в. группы довольно независимого и относительно самостоятельного населения (упоминаемые в летописях “двиняне”, “важане”, “пинегжане”, “вычегжане” и др.), изначально тяготевшие к Ростову. Их формирование определялось синтезом аборигенных групп с пришельцами из верхневолжских земель, в составе которых были как славяне, так и неславянские элементы.

По наблюдениям основанным на изучении исторической лексики северных диалектов, по крайней мере с XV в. может быть прослежена отчетливая диалектная граница, проходящая по водоразделу Онеги и Двины. В то время как диалекты бассейна Онеги тесно связаны с Северо-Западом, двинские и важские изоглоссы находят продолжение в южных и юго-восточных районах. “В конечном счете это объясняется, видимо, тем, что русские пришли на Вагу и Двину в основном из района Верхнего Поволжья”. Отмеченная граница совпадает с зонами распространения ильменско-беломорского антропологического типа, сложившегося в ходе массовой новгородской колонизации, и верхневолжского, связанного с “низовским” направлением колонизации.

Таким образом, к XV в. на значительной территории Заволочья преобладал верхневолжский (владимиро-московский) массив населения, новгородские же следы малозаметны. Начало этого явления связано с последствиями монголо-татарского вторжения в верхневолжские княжества, вызвавшего отток на север широких крестьянских масс и передвижку туда мелких княжеских родов. Результатом “низовского” движения явилось оформление во второй половине — конце XIII в. области Ростовщины на Среднем и частично Нижнем Подвинье, дополненной в XIV—XV вв. вновь возникающими “ростовщинами”. Направление колонизации способствовало ускоренным темпам ассимиляционного процесса. На такую мысль наталкивают некоторые данные антропологии, выделен онежский антропологический тип, связываемый им с финно-угорским субстратом и отмеченный в обширной полосе от Онежского озера до Мезени. Этот финно-угорский по происхождению тип топографически не коррелируется с ильменско-белозерским, но зато образует отчетливую взаимосвязь с носителями верхневолжского антропологического типа.

Грамота о покупке Шенкурского погоста фиксирует проживание чуди в среднем Поважье в начале XIV в. О чуди того же района повествует и Житие Варлаама Важского (умер в 1467 г.), составленное в конце XVI в. В беломорских грамотах XVI в. содержатся данные об особом поборе — “чудском постое”, который взимался властями с местного населения на пути проезда из охотничьих угодий чуди в Новые Холмогоры (Архангельск). В рукописи Ричарда Джемса 1618—1620 гг. упоминается народ “чюди” около Холмогор, “издревле так называемый, который говорил на языке, отличном от самоедов и лопарей; теперь там больше не нахо­дится”.

Известия о чуди содержатся и в ряде житийных списков, повествующих о событиях конца XIII—XIV в., которые приурочены к местностям между Онежским озером и р. Онегой. К району Водлозера или, возможно, нижнему течению Двины относится “запись о мехах” новгородской берестяной грамоты, датируемой рубежом XIV—XV вв., с перечнем местных прибалтийско-финских имен; в последних усматривается отражение какого-то исчезнувшего чудского диалекта. Являлось ли это более западное население ответвлением древней веси или же здесь могли проживать иные, впоследствии ассимилированные финские группировки — судить, не имея об этом достаточных свидетельств, не беремся.

Процесс межэтнических контактов, начавшийся еще в домонгольский период, активизировался в Заволочье во второй половине XIII—XIV в., когда Важская область и прилегающие земли стали объектом крестьянской колонизации. Вместе с тем разреженность местного населения, рассеянность на больших пространствах и особенности его экономического уклада способствовали длительному сохранению финно-угорских общин. Заволочская чудь, была в значительной степени ассимилирована к XVI—XVII вв., хотя отдельные островки этой загадочной этнической группы (которая, скорее всего, не была единой) сохранялись до XIX в. Это подразумевает включение определенного местного компонента в состав как средневековой русской народности, так и северных великорусов.