Крестьянские дневники: о чудесах, праздниках, погоде и собственном труде. Часть 3

Часть третья. Часть первая здесь. Часть вторая здесь.

Александр Замараев — о катастрофе на фоне повседневности 

Дневник тотемского крестьянина Александра Алексеевича Замараева, охватывающий 1906–1922 годы, — памятник севернорусской мемуарной традиции, раскрывающий повседневную жизнь крестьян Тотемского уезда и их способы смотреть на мир. Подлинник хранится в Тотемском краеведческом музее; его обнаружили в 1970–80-е годы в рамках «Вологодской программы» — проекта по описанию музейных письменных памятников. В 1995 году дневник был опубликован Владимиром Морозовым и Николаем Решетниковым в серии «Библиотека российского этнографа» Института этнологии и антропологии РАН. В своих записях Замараев фиксирует жизнь северного прихода — работу, дороги, ярмарки, цены, погодные циклы, религиозные праздники — и одновременно реагирует на события в России и мире. 

«1. понедельник. Сегодня новобранцы в город пришли. Народу в городе много. Погода теплая. Доклал дрова … и продал остаток — 2 руб., а вечером ушел к Старовскому на завод обжигать кирпич. 
 3 ездил по сено в ляги от Медника. Погода теплая, не все ветры. 
 5 доклад дрова Петровичу — 3 руб. До Николина дня заработал 10 руб. В России царит полная реакция. Не велят собираться в одном месте, обязывают подпиской. 
 С 4 по 10 гостил на Вожбале. 
 11 числа ездил на Холодное за лубодерником. Самой короткой день, заносной, повалил снег. Сено из ручья привез. 
 С 12 числа кончилась хорошая дорога. Сегодня занесло снегом все пути. Погода резко изменилась, стало холодно, ехать тяжело. 
 13 ездил на Поперешную Медведку за дровами Баландину. Всю дорогу замело. 
 14. воскресение. Ходили на суд в правление. Холодный ветер, около 30 градусов. Родились ягнята. 
 Затем погода стояла холодная до 19, с 19 стало теплее. 
 21 проводил Антонка. 
 22. Погода теплая. 
 23 ходили в город, издержали восемь рублей: купили сукна на полушубок и к Рождеству разного товара. 
 24. Сочельник. Ездил по сено на Холодный, на новину и к Мальцевым. Уехали в 4 часа утра. 
 25. Рождество Христово. Погода хорошая. 
 26. Тоже. Вечером сделалось холоднее. 
 27. Погода ясная, холодная, ветру нет. 
 В декабре 17 сильное землетрясение в Мессино на острове Сицилия, погибло больше ста тысяч человек. 
 Сено — от 25 до 30 коп., мука ржаная — 1 руб. 30 коп. 
 31 декабря. Погода заносноя. Конец старого года. Погода в общем стояла до Нового года теплая. Холодных дней было мало. Сено стоило от 25 до 30 коп. за пуд, мука ржаная — 1 руб. 30 коп., овес — 54 коп. пуд. Но работы все-таки были порядочные, коп. 70–80 в день. 
 Жилось так себе, ни шатко, ни валко, и подати отданы. Печальное явление — в России было много казней». 

Из декабрьских записей 1911 года видно, как северный крестьянский год сшивается с мировой и российской политикой, о которых Замараев и читает в газетах и которые видит воочию. В одном месяце рядом оказываются новобранцы в городе, работа, поездки за кормом на урочище Холодное, заметенные дороги, цены на сено и муку, землетрясение в Мессине и общий итог года: «Жилось так себе, ни шатко, ни валко… Печальное явление — в России было много казней». 

Лубодерник, за которым он едет на Холодное, — название грубого лесного корма или подстилки (хвойной, болотной), заготавливаемой для скота в начале зимы; такая поездка — обязательная часть хозяйственного цикла, пока дороги еще проезжие. На фоне этой повседневности Замараев показывает и большую историю: катастрофу в далекой Мессине (о которой писали в том числе очевидцы вроде Максима Горького) и «полную реакцию» внутри страны — время после революции 1905–1907 годов, когда действовали военно-полевые суды, массово выносились смертные приговоры и усиливался полицейский контроль над собраниями. 

Павел Ананьин — о крестьянском быте 

Павел Тимофеевич Ананьин, крестьянин деревни Красная Сельга на Заонежье, родился, вероятнее всего, в начале 1860‑х годов и умер примерно в середине 1930‑х, уже в эпоху коллективизации. Его дом теперь входит в экспозицию музея-заповедника «Кижи», и именно там в 1971 году нашли его дневник — маленькую книжку формата 10×17,5 см, изначально отпечатанную как книжку для приемщика бревен Лесозаготовительного отдела А.К.С.С.Р., которую Ананьин использовал как личный записной журнал. 

Заонежье было регионом с сильной книжной традицией: здесь долго бытовали старообрядческие рукописные и старопечатные книги, а в крестьянской среде закрепился обычай вести «памятные» и «записные» книжки; кроме записей Ананьина известны, например, записные книжки Корниловых, дневники Александра Пигонина, учителя А. Я. Кудряшова, крестьянки Марии Сусловой, школьника Яши Пронина. На этом фоне дневник Ананьина (1932–1936) — краткий, сильно диалектный, с двойной датировкой, по новому и старому стилю, с фиксированной схемой записей и вниманием к повседневным делам сына, невестки, «хозяйки» (жены) — продолжает старую рукописную традицию уже в условиях колхозной перестройки. 

«П. 11-29. Был дома, починял хозяйкины катанки. Митька на межы. Хозяйка молотила овин в колхози ржаные обивки. Получили с колхоза ржи 1 пуд 15 фунтов. 
 С. 12-30. Был дома подсчитыв[ал] зароботок в колхози. Митька на межи. Хозяйка молотила в колхози рож[ь]. Митька к ночи пришол домой. 
 В. 13-31. Воскресенье. Все праздновали. 
 П. 14-1.ХI. Кузьмой Димьян праз[д]н[ик]. Был дома. Митька ушол к празднику в Узки[е]. Хозяйка молотила овес в колхози. 
 В. 15-2. Был дома, ничего не делал. Митька у праз[д]ники в Уских, пришел вечером домой. Хозяйка молотила овес в колхози. 
 С. 16-3. Был дома, начал тесать доски. Хозяйка молотила в колхози. 
 Ч. 17-4. Был дома, мален[ь]ко тесал доски. Митька до обеда был рубить дрова, а с обеда ничего не делал. Хозяйка молотила в колхози. Вечером пришли пилоставы. 
 П. 18-5. Был дома, мален[ь]ко тесал доски. Митька у техника. Хозяйка топила бани, и пилоставы ночевали. Выточил 2 пилы. 
 С. 19-6. Праздн[ик] Варломей, имени[н]ник праздновал. Митька был на дороги, на мосту. Хозяйка кое-что. 
 В. 20-7. Воскресенье праздновали. Митька вечером ездил на беседу в Барковицы. 
 П. 21-8. Праз[д]ник Михайлов день, я праз[д]нов[ал]. Митька был у праз[д]ника в Леликозеры, ночью приехал домой. 
 B. 22-9. Был дома, тесал доски. Митька ездил за сеном и с обеда за дровами. Начали возить навос в колхози. 
 1932 ноябрь. 
 C. 23-10. Был дома, делал кое-что… [нрзб.] хозяйка стерала билье. 
 <…> 
 Ч. 1 ХII. 18. Был дома, ходил в Бабкину пристань за черемшынами на складни. Митька в колхози карзает хвою, хозяйка кое-что. 
 П. 2-19. Был дома, делал кое-что. Митька рубит дрова для дому. Хозяйка молотит овес в колхози. 
 С. 3-20. Был за черемшынами на склади. Митька рубил дрова для дому. Хозяйка мыла пол избу. 
 В. 4-21. Воскресенье и праз[д]ник В[в]едение, праз[д]новали все. 
 1932 г. Ноябрь. 
 П.5-22. Был дома, делал складники черем[у]ховые. Митька рубит дрова для дому. Хозяйка кое-что. 
 В. 6-23. Был дома, читал газеты. Митька рубил дрова для дому. Хозяйка молотила рож[ь]. 
 С. 7-24. Был дома, пилил дрова. Митька в колхози рубил жерди. Хозяйка кое-что. 
 Ч. 8-25. Был дома, читал газеты. Митька возит сено [с] болото северного конца. Хозяйка топит баню и ходили. 
 П. 9-26. Был дома. Праз[д]ник Гегорий у Монозеро. Митька был утром. Хозяйка дома. 
 С. 10-27. Был дома. Митька ходил к Карасозеру на счет справки самообложения. Хозяйка молотила рож[ь] в колхози. 
 В. 11-28. Воскресенье, праз[д]новали все. 
 П. 12-29. Делал складники черем[у]ховые. Митька ездил в Великой Губу в больницу. 
 В. 13-30. Праз[д]ник Андреев день. Праз[д]новали. Митька был у праз[д]ника. 
 С. 14-1 Х11. Был дома, ничего не работал. Скуко[та]. Митька в колхози навос мечет. Хозяйка стерала билье. Федосковых вычистили с колхоза. 
 <…> 
 В. 25-12. Воскресенье. Праз[д]новали все. 
 П. 26-13. Был дома. Начал тесать доски. Митька возил дрова для дому. Хозяйка кое-что. 
 Порешили морозить тараканов». 

Дневник очень нагляден как этнографический срез жизни заонежской деревни 1930‑х годов. Через календарь праздников, локальную топонимику, лексику и бытовые детали он показывает, как крестьянская жизнь еще держится на старых ритуальных опорах, одновременно встраиваясь в новую советскую реальность. Топонимы и локальные обозначения укореняют текст в конкретном пространстве и показывают, как советская инфраструктура вплетается в традиционный крестьянский цикл. Лексика плотника и бондаря («карзает» — «рубит», черемшина — черемуховый прут для бондарных обручей, складник — шаблон для сборки посуды) раскрывает многопрофильность крестьянского труда. Крестьянин — это и ремесленник, для которого лес и дерево — ключевой ресурс. Культурные практики досуга и общения отражены в выражении «ездить на беседу». Под ним подразумеваются вечерние молодежные посиделки, взаимные визиты, где обсуждают новости, поют, сватаются. Социальная динамика колхозной деревни видна в формулировке «Федосковых вычистили с колхоза», где сама лексика передает атмосферу социального контроля и стигматизации, типичную для эпохи коллективизации. Наконец, некоторые детали показывают, как старые и новые практики сосуществуют в одном быту. 

Другие слова и выражения (особенно «морозить тараканов», то есть вымораживать крестьянский дом зимой, открыв окна и не топя печь, чтобы избавиться от насекомых) показывают, насколько телесно и материально была организована жизнь. Множество бытовых дел, как будто неведомых мужчинам, держались на женщине, и Ананьин отмечает это емко и четко («хозяйка кое-что»). Все эти мелкие этнографические детали превращают дневник Ананьина в плотный документ низовой культуры Заонежья. 

Иван Глотов — о коллективизации и очень хорошей погоде 

В начале 1970‑х годов, разбирая фонды Вельского краеведческого музея, историк культуры и архитектуры Михаил Мильчик наткнулся на тетради Ивана Григорьевича Глотова (1873–1959) — крестьянина деревни Берег Пежемской волости Вельского района. Это дневник — честный взгляд изнутри на северную деревню первой трети XX века. Но одновременно — и документ о драме коллективизации, о том, как привычный мир пежемского крестьянства буквально разламывается на глазах: семью Глотовых записывают в кулаки, выкатывают разверстки, накладывают штрафы, описывают имущество до последнего «пинжака серого» и «ковшика медного». Дневник охватывает несколько больших пластов жизни автора: годы Первой мировой войны в Петрограде, возвращение в родные места, нэп и период коллективизации, когда Глотов уже живет и работает в своей деревне. Автор почти без комментариев отмечает новости большой истории (смерть Ленина, собрания, распоряжения властей), ставя их в один ряд с погодой или вывозом дров. Коллективизация возникает на страницах дневника как еще одна неотвратимая сила, почти как природное явление. Лишь в один момент в записи прорывается прямая эмоция: «К вечеру положение жизни обострилось: пришла весть, что опять вводят в кулаки… вся энергия к работе упала и жизнь стала нерадостной». Вскоре сельскохозяйственный цикл оказывается разрушен настолько, что последние страницы дневника напоминают табель учета отработанных дней, а в 1931–1932 годах записи обрываются: трудовая повинность вытесняет прежнюю работу на себя. 

«8.V/26.IV, пятница. Утром до 10 часов дня на собрании. Тая ушла в село насчет овса. Я с Зиной посеяли полосу вчерашней орки, рассеял 4,5 ситива, Зина заборонила и домой. Потом поехали в Наволочки поборанивать. К вечеру в Наволочках Зина все поборонила, я ходил — смотрел оземи на Масленнике и в Полянке: оземи не особенно плохи. 
 9.V/27.IV, суббота. С утра дождик. Тая опять ушла в село насчет овса и ничего не получила. Я с Зиной зорал и посеяли полосу на бору, половину полосы оставили под картошку, потом дома кое-что по хозяйству. 
 10.V/28.IV, воскресенье. Утром и днем погода переменная, несло снег крупу. Тая ходила опять в сельсовет с заявлением, получила разрешение получить овса 3 пуда. Я с Зиной посеяли полосу житом в Старых Полянках, рассеял 1 ½ зобенки. Вечером дома ремонтировал сбрую. От Толи получили письмо. 
 11.V/29.IV, понедельник. Утро морозное, большой иней. С утра поехал в село получить овса, пробыл до 2-х часов дня и ничего не получил, купил водки и напился пьяный. По приезде сходил в училище ШКМ и подал заявление взять у меня безвозмездно молотилку и соломорезку. Погода холодная. 
 12.V/30.IV, вторник. Толе послано письмо. Утром с Зиной поехали в Шубонево поборанивать, поборонили одну полосу I сорта, потом в Дуброву: поборонили III и IV сорта 2 полосы и домой обедать. После обеда с Зиной зорали огородцы. Тая ходила в село, получила овса контракта 3 пуда и наделала много хлопот, придя с погоста. Погода очень хорошая. 
 13.V/1.IV, среда. Утром собрание, после собрания поехал в Дуброву, зорал половину полосы II сорта и посеял овсом шатиловским контрактованным, рассеял 3 ½ ситива и этим закончил яровой сев весны 1931 года. Приехал домой, накормил лошадь, и вечер[ом] пошли мыться в баню. День очень хороший». 

Записи апреля — мая 1931 года в дневнике Ивана Глотова показывают крестьянскую жизнь в глубокую фазу коллективизации, когда формально свое хозяйство существует, но фактически полностью зависит от решений сельсовета и колхоза. Почти каждый день расписан по часам: утренние собрания, бесконечные походы в село, пахота, посев, боронование, разметка полос под картофель, ремонт сбруи. Главное в этом фрагменте — борьба за овес: без «овса контракта» (ссуды семенами) нельзя завершить яровой сев, и несколько дней подряд Глотов возвращается из села ни с чем, пока Тая наконец не добивается выдачи трех пудов. 

Особенно заметен эпизод 11 мая (29 апреля по старому стилю). Один короткий день сводит в точку сразу несколько линий: систематическое унижение (многократные отказные дни), лишение ключевых средств производства (молотилка, соломорезка) и рост пьянства как реакции на бессилие. Что характерно для крестьянских дневников, текст остается предельно нежалобным, почти сухим. Эмоциональная реакция у Глотова появляется редко и обычно мимоходом; мы знаем из других документов, что он писал жалобу Калинину, утверждая, что его внесли в кулаки по личной неприязни, но в дневнике доминирует фактографический, счетный взгляд. 

Лексика и формы речи Ивана Глотова принадлежат живой северной норме: «зорал» (вместо литературного «вспахал»), «поборанивать», «огородцы» (малые огородные участки). Меры посева обозначены крестьянскими терминами: ситиво (местная форма от слова «сито», обозначающего посевную мерку); зобенки — корзины, сплетенные из бересты; «шатиловский контрактованный овес» отсылает к селекционным сортам, связанным с системой контрактов на семена (Шатиловская опытная станция). Топонимы — Наволочки, Масленник, Полянка, Шубонево, Дуброва — выстраивают плотную карту пежемского мира, где каждая полоска земли имеет свое имя и оценку качества: «I сорт», «III и IV сорта». Важна и двойная датировка (8.V/26.IV): использование одновременно нового и старого стиля показывает, что крестьянский хронологический опыт по‑прежнему опирается на старый календарь (церковный и хозяйственный), а время в восприятии Глотова существует сразу в двух временных шкалах.